Общественное объединение "За культурно-языковое равноправие"

В поисках утраченных идеалов

Этика, как сила - созидательная и разрушительная.

Необходимое предисловие

Эта – брошюра, что ли, – написана не сейчас. Поэтому к обстоятельствам времени, с которыми наверняка встретится читатель, нужно относиться критически. А вообще же история ее такова.

В свое время я не был пассивным наблюдателем событий. В 1989 году я был членом Координационного совета общественного комитета «Выборы-89», а с 1990 по 1994 – депутатом Харьковского областного Совета. С тех пор живет во мне чувство вины перед людьми за то, как «все это» получилось, хочется все «поправить». Мне (по наивности, наверное) казалось, что достаточно объяснить людям, где и что не так, и дело сдвинется с мертвой точки. Поэтому, когда в 1994 году Институт Открытого Общества объявил конкурс на лучшую брошюру, посвященную построению открытого общества в России, я решил принять в нем участие. Я написал план брошюры, как требовалось по условиям конкурса, и отправил его по почте в московский филиал Института. Ответа я так и не получил.

Но, поскольку план был написан, он как бы сам по себе, как бы независимо от меня, стал реализовываться. По правде говоря, в полной мере он так до сих пор и не реализовался. Отдельные его пункты выливались в статьи, публиковавшиеся в харьковских газетах: «Время», «Грани», «Городская газета». Вместе я их собрал и состыковал, по-видимому, в 1999 году. С тех пор я написал много чего такого, что с полным правом может быть вписано в этот контекст. Не исключено, что я это еще сделаю. И обязательно сделаю, если почувствую, что нужно это не только мне.

Несколько слов о том, почему Вы читаете это сочинение на сайте, посвященном вопросам культурно-языкового равноправия, к которым оно, на первый взгляд, не имеет отношения. Все же имеет, хотя и косвенное. Дело в том, что такие постыдные явления как русофобия, равно как и украинофобия или антисемитизм, присущи людям невысокой культуры, невысокой образованности, недалеким и недальновидным. Поэтому дело, обозначенное поэтом словами «сеять разумное, доброе, вечное» - это дело и утверждения культурно-языкового равноправия. И я полон надежды, что что-то в этом плане мне иногда удается сделать.

9 марта 2006 года, г. Харьков


1. Гарантии хороши, когда их мало.
Социализм, капитализм, социал-демократия.

Многие из былых апологетов "революционной перестройки", не говоря уж о простых гражданах, вкусив диких плодов нового строя, с легкой руки Егора Гайдара названного "номенклатурным капитализмом, изменились в лице от их более чем непритязательного вкуса.

Снова входят в моду "левые" социально-экономические схемы, но не столько потому, что за ними стоит рационально просчитываемая будущность, сколько из-за инверсионности массового сознания - его склонности к шараханью в крайности, восходящей, по видимому, к одной из самых древних стратегий поведения: стратегии стрелка, берущего цель "в вилку".

Привлекательность социализма состоит прежде всего в якобы очевидно легком и равном доступе к материальным благам, производимым обществом, обеспечивающим право на жизнь и здоровье, право дышать воздухом и пить воду, иметь крышу над головой и греться у огня, создавать семью и трудиться, чтобы кормить ее.
Но провозглашаемый принцип равенства немедленно вступает в противоречие с естественным неравенством, проистекающим уже из различий в качестве генетического материала, наследуемого от родителей. Даже в первобытном собирательском раю эти различия порождали неравенство в доступе к "равнодоступным благам": высокорослому здоровяку "райские плоды" доставались легче, чем хромому карлику. От рождения люди равны в потребностях, но не в возможностях их удовлетворения, и это неравенство автоматически порождает имущественное расслоение даже в самых примитивных обществах.

Понятно, что равенство в доступе к благам не может быть реализовано естественным путем. Поэтому абсолютно все рафинировано социалистические модели предполагают насилие одних людей над другими. Разница между ними лишь в более или менее искусном сокрытии этого обстоятельства: от откровенно рабовладельческой утопии - "идеального государства" Платона - до современных моделей планово-распределительной экономики, названных Хайеком дорогой к рабству. Социалистические модели, предполагающие достижение равенства за счет вопиющего неравенства между теми, кого "выравнивают", и теми - кто, содержат внутреннее логическое противоречие.
К сожалению, столь общие соображения мало кого убеждают и требуют дополнительной и более конкретной аргументации. Давайте на примерах рассмотрим роль уравнительных гарантий, составляющих суть социалистической (в известном нам понимании) доктрины.

В 50-е годы советские подростки занимали одно из первых мест в мире по интеллектуальному уровню. За тридцать-сорок лет их место сместилось куда-то в четвертый-пятый десяток. Почему? Разумеется, здесь действовало несколько факторов, но мы рассмотрим лишь один, зато важнейший - выданную государством гарантию среднего образования.

Принципиальная возможность получить образование любого уровня и занять любое место в иерархии образованных людей существовала всегда и везде. Сын архангельского помора стал русским академиком, хотя и не мог "получить аттестат зрелости", а английский парень, мывший пробирки у профессора Дэви, стал Майклом Фарадеем. Но реализация своих потенций потребовала и от того и от другого участия в конкурентной борьбе, ежедневного подтверждения своего права на занимаемое место. Каковы механизмы оценки и отбора претендентов на эти места?

Если уж речь зашла об образовании, то замер знаний до некоторых пор осуществлялся учителем путем сравнения предъявленных учеником знаний с эталонными образцами, существовавшими в мозгу учителя. Когда число претендентов "на пятерку" начинало превышать "число пятерочных мест", учитель менял набор эталонов, повышая планку. Это происходящее время от времени повышение планки представляло собой "неуклонный прогресс".

Но вот включается гарантия образования. Как ее технически реализовать? Ведь знание - не пятак, из кармана в карман его не переложишь. Это не то, что человеку можно дать, а то, что лишь сам он может взять, если сумеет. Естественная роль учителя подобна роли катализатора в химической реакции: он ее стимулирует, не участвуя в ней. Если же мы хотим гарантировать образование, то должны запретить учителю ставить двойки. Тогда процедура замера знаний радикально меняется. Оставаясь объективными, оценки теряют абсолютный, внешний характер. Процедура оценивания становится "внутренней": учитель определяет самых "плохих" и самых "хороших". Самым "плохим" он ставит "тройки", а самым "хорошим" - "пятерки". Формирующее влияние внешней среды резко падает. Меняются мотивы и цели обучения, меняется представление о результате, которого следует достичь... Теперь нет высоких внешних образцов, достигая которых, честолюбие все равно не чувствует себя удовлетворенным, потому что подозревает о существовании образцов еще более высоких. Теперь оно удовлетворяется, превзойдя соседа по парте, - задача, в подавляющем большинстве случаев не представляющая почти никакого труда. Мерки, с которыми человек подходит к себе, невероятно уменьшаются, но благодаря этому сам себе он кажется больше и значительнее. Вместо прогресса личности мы имеем ее деградацию при одновременном росте уровня притязаний, стимулируемом завышенными оценками. Вместо совместного "восхождения на вершину" (впереди - наиболее яркие индивидуумы, за которыми подтягиваются остальные) мы имеем коллективное оползание серой массы к подножию "горы".
Образование - всего лишь понятный пример, проясняющий суть дела. В действительности нам ставят оценки не только учителя. Нам ставят оценки, назначая зарплату, повышая и понижая в должности, награждая премиями, присваивая ученые степени и звания, т.е. всякий раз, когда идет речь о "воздаянии по заслугам".

***

В жизни моей когда-то случилось так, что два месяца я провел на больничной койке. Был тяжелый перелом, была операция, были процедуры, и тем не менее из удушливой тесноты больничной палаты я вышел на улицу с палкой в руке. Мороз и пронизывающий ветер, ледяная крупа и лед под ногами. Палка в руке и почти не гнущаяся нога приводят в отчаяние. Я никогда не предполагал, что это так трудно - просто идти по тротуару! А сесть в трамвай с кирпичной ногой - как?? Конечно, в палате жизнь затхлая, - одни разговоры чего стоят, - но там безопасно, устойчиво, и не имеет значения, сгибается ли нога... И, знаете, мне захотелось туда вернуться. Вот тогда-то я и понял, что Гете в своих стихах
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день идет за них на бой...
не имел в виду ничего особенного - просто жизнь в конкурентных условиях.
Святослав Федоров как-то рассказал по телевидению, что слепые, которым он предлагает вернуть зрение ("всей работы на пятнадцать минут!") часто отказываются от операции. Они адаптированы к слепоте и маленькой пенсии, у них есть льготы и привилегии, а если что-то не так, то уже по своему социальному положению они чувствуют себя вправе искать виноватых и нещадно клеймить их жгучими словами. И требовать, требовать, требовать...

Из этого мирка пусть нищенской, но гарантированной обеспеченности, безусловной собственной правоты и безответственности очень трудно возвращаться в зону риска и неустойчивости, настолько трудно, что многие скорее соглашаются остаться калеками, чем каждый день отвечать на вызов судьбы. Вспомните Чехова: "Ваше превосходительство, хотели бы Вы снова быть молодым?" "Нет, ибо тогда я не имел бы сего высокого чина." Антуан де Сент-Экзюпери сказал об этом в высшей степени афористично: "Дашь человеку хлеб, а он перестает творить".

***

В жизни есть множество сфер, связанных с естественным неравенством людей в их потенциальных возможностях, которые не реализуются сами по себе, но требуют для своей реализации неустанного труда по их тренировке и развитию. Это неравенство имеет объективный характер, и попытки сгладить его путем выдачи формальных гарантий порождают в новых поколениях распространение самодовольного иждивенчества, разъедающего и развращающего общество и ведущего к ликвидации его творческого потенциала.

Может показаться, что приведенные рассуждения не годятся для вещных благ, которые, в отличие от знаний, человеку можно "дать". Но это не более, чем иллюзия, потому что и вещи делают люди, а не инопланетяне. И здесь невозможно гарантировать "всем все", ибо тогда не остается места для гаранта, делающего своими независимыми ресурсами гарантию действенной. Взаимоотношения между гарантом и теми, кому гарантия выдается, требуют исключительно четкого разграничения и осознания ролей. Любые же попытки возложить роль гаранта на "общество в целом" есть лукавство, размывающее лицо гаранта и приводящее общество к катастрофе тем быстрее и вернее, чем больше объем гарантий и чем шире круг лиц, которым они предоставляются.

В обществе, что-то гарантирующем части своих членов, обязательно должны быть люди, действующие вне гарантий, в зоне свободы, риска и ответственности, и это их творчеством создаются ресурсы, составляющие материальную базу гарантий. Современные общества Запада, на которые многие у нас (и не безосновательно) склонны смотреть как на завидный образец для подражания, постепенно пришли к тому, чтобы гарантировать людям лишь то, в чем они действительно равны от природы. Это минимальный уровень потребления, необходимый для нормальной биологической жизни, уровень, завидный для нас, но которым довольствуются лишь те граждане цивилизованных стран, кто в силу непреодолимых причин не может участвовать в общей конкуренции. От каждого по способностям, каждому - по минимальным потребностям. И не более того.

***

Когда после первых провалов "перестройки" стали говорить, что кризис социализма - явление новое, современное, что когда-то социализм был хорошим, динамичным, хотя и несколько жестким по отношению к личности, что его "испортили", "развалили" современные деятели, ничего, в отличие от Иосифа Виссарионовича, в социализме не понимавшие, в доказательство приводили темпы роста промышленного производства в тридцатых годах или в послевоенный восстановительный период, сравнивая их с темпами роста в развитых капиталистических странах. Но темп роста - это отношение дополнительно произведенного в данном году продукта к объему его производства в году минувшем. Понятно, что в начальный период своего развития любая растущая экономическая система даст высокие и даже очень высокие темпы роста. Сравнение экономических систем, находящихся на разных уровнях физических объемов производства, по темпам роста не имеет большого смысла. Их стало возможно сравнивать, когда они выровнялись, а тогда-то и оказалось, что сравнение - не в пользу социализма.

Еще один показатель, по которому можно сравнивать социально-экономические системы, - это предельный уровень роста. Он не бывает наперед известным, но он всегда есть, в конечном счете, всегда достигается, а его достижение, т.е. переход экономики в состояние хронической стагнации, означает ее исчерпанность.
И все же надо признать - на стороне социализма великий нравственный идеал, отказ от которого равносилен духовному самоубийству человечества -- факт, который был вынужден признать даже такой убежденный антикоммунист, как Збигнев Бжезинский.

Хотя задача сделать одинаково благоденствующими всех внутренне противоречива, это не значит, что она вообще никак не решается. Опыт создания технических устройств показывает, что люди вообще склонны ставить перед собой цели, внутренне противоречивые, в идеале недостижимые, и, возможно, именно поэтому в природе не реализовавшиеся. И только человек оказывается в состоянии их реализовать, находя удовлетворительный компромисс противоречий. Внутренняя противоречивость является общим свойством человеческих целей, пути творчества то здесь, то там ограничиваются ими, и эти ограничения действуют независимо от того, осознаем мы их природу или нет.

"Общественное благо" есть человеческая внутренне противоречивая цель, и если мы склонны требовать от общественного и экономического устройства, чтобы оно генерировало некоторую совокупность благ, то мы должны проявлять в этих требованиях разумную умеренность. Лишь при этом условии возможно "создать" это устройство таким, чтобы оно было способно выполнять возложенную на него задачу.

Ссылки на то, что социалисты на Западе якобы время от времени приходят к власти и даже удерживают ее демократическим путем на протяжении длительного времени, не совсем добросовестны. Часто приходят и подолгу пребывают у власти не социалисты, а социал-демократы. Французским социалистам, например, еще никогда не удавалось закрепиться у власти, и именно потому, что осуществлявшиеся ими программы социализации немедленно давали отрицательные результаты. И это при всем при том, что огосударствление на Западе всегда имело мягкие формы и не означало прямого управления предприятиями со стороны государства (в этом случае было бы еще хуже), выражаясь в том, что государству принадлежал некоторый, иногда контрольный, пакет акций и соответствующее ему число голосов на собрании акционеров.

Если шведские социал-демократы десятилетиями пребывали у власти, то лишь потому, что их понимание социализма далеко от тотального огосударствления, от понимания государства, как высшего распорядителя судеб и имущества своих граждан, хотя и они допускали перегибы в эту сторону. Сегодня достаточно общеизвестно, что уже 15-процентное огосударствление экономики ложится на плечи государства очень тяжелым бременем, поэтому, "количество социализма", пожалуй, целесообразно измерять не степенью огосударствления, а перераспределяемой долей ВВП. В зависимости от внутренних обстоятельств, в разных странах эта доля различна, и прямой связи между производимым ВВП и его перераспределяемой долей нет. В Японии, например, эта доля составляет около 20% ВВП. Японцы говорят, что большего они не могут себе позволить. В Швеции эта доля существенно выше. Но никакого социализма в нашем понимании в Швеции нет. Есть обычный капитализм, рыночная экономика, но... с высокой долей перераспределения доходов через госбюджет. Социализм и капитализм в нормальном демократическом обществе сосуществуют. Если "социализма мало", то говорят о либеральной демократии, если «много» - говорят о социал-демократии.

Почему же "русской модели" социализма при ее неэффективности (а по большому счету - и несправедливости) удалось на многие годы утвердиться на значительных пространствах земного шара? Ответ, по видимому, нужно искать не в сфере экономики, а в той социальной структуре, которая эту модель породила и утвердила - в номенклатурной форме правления советским государством.

2. Последняя фаза номенклатурного социализма.

Нам выпало быть свидетелями истории и своими глазами видеть ее неповторимые виражи. В мае 1989 года я, как и многие тогда, участвовал в общественном контроле за выборами: следил, так сказать, чтобы Виталию Алексеевичу Коротичу не набросали в урны чего-нибудь лишнего...
Я, наверное, никогда не забуду этого старика лет семидесяти - с седой шевелюрой, гладко выбритого и празднично одетого, пришедшего голосовать часов в восемь-девять с таким же празднично одетым маленьким внуком. Они вдвоем зашли в закрытую кабину, недолго там побыли и вышли, и дед дал бюллетень мальчику в руки , поднял его над урной и сказал:
- Бросай, Юрочка! За правду, а не за б....о!
Наверное, он пришел потом домой, сел за нарядно накрытый стол и выпил рюмку-другую, как за Христово воскресение, за то, что дожил до светлых дней и увидел в многострадальном своем отечестве утверждение сил разума, совести и справедливости. Не забуду и последней встречи с Виталием Алексеевичем в номере "люкс" гостиницы "Киевская" - шумного взбалмошного прощания бывшего нардепа уже не существующего СССР с теми, кто верил ему и верил в него, кто сделал его здесь, в Харькове, одним из 1250, отмеченных высшим доверием великого народа великой державы. Коротич уезжал из СССР и захотел объясниться.
- Знаете, - сказал он, - я прекрасно понимаю, как воспримут мой отъезд здесь. Скажут: "Сбежал Коротич". Но поймите, - я делал все, что мог и даже то, чего не мог.