Общественное объединение "За культурно-языковое равноправие"

Имя какой страны (Россия или Советский Союз) написано кровью?

Гвардейцы, воители русской земли,
Дозором в траншее глухой залегли...

...Украинец, русский, казах и узбек, –
Но спаяна боем судьба их навек.
За кровь белоруса отплатит грузин,
За кровь украинца – Киргизии сын.

...Снега вопрошают: Россия, ответь,
Почему так легко за тебя умереть?

Баллада о двадцати восьми

На 60 с лишним вопросов ответил Владимир Путин на традиционной предновогодней пресс-конференции. Но ни один из его ответов не вызвал на Украине такой бурной реакции, как тот, который касался роли России в Великой Отечественной войне. О тех из политиков, кто, вдруг вспомнив давно забытые ими слова «Великая Отечественная», воспылал гневом – дескать, российский премьер оскорбил украинцев, – не стоит здесь говорить, так как «2000» уже все поставили на свои места («На гачок» к Владимиру Путину // № 51–52 (539), 24–30.12.10).

Однако проблема-то в том, что слова Путина задели за живое немало и других людей. Тех, для кого Герасимьюк, Геращенко и Наливайченко, упомянутые в названной статье, не были и не будут моральными авторитетами. Тех, кто прочитал (или услышал) ответ Путина полностью, не удовольствовавшись фрагментами – как правило, вырванными из контекста, – которые подавались в украинских СМИ.
Слово Теркина

Конечно, можно много говорить о том, сколько представителей каждого народа и жителей каждой республики СССР погибли на фронте (об этом см., в частности, в статье «Путин прав: вклад России в победу был решающим» // «2000», № 51–52 (539), 24–30.10), какие людские потери понес тот или иной из охваченных войной регионов*. Или оценить эти потери не в абсолютных цифрах, а в процентах от довоенной численности населения соответствующих республик. И т. д. Можно, наконец, отринув всяческие скрупулезные сопоставления, утверждать: Победа – одна на всех, и делить ее безнравственно.

______________________________
* Так, из книги «Россия и СССР в войнах XX века. Потери Вооруженных Сил: Стат. исследование» (М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001), упомянутой в данной статье Сергея Лозунько, следует, что Украина держит печальное первенство по численности преднамеренно уничтоженного оккупантами мирного населения – 3,26 млн. против 1,8 млн. в России (впрочем, не будем забывать, что огромная цифра по УССР во многом обусловлена геноцидом в отношении евреев), а также угнанных на принудительные работы в Германию – 2,4 млн. против 1,9 млн. в РСФСР.
В то же время данные о боевых потерях по национальному признаку несколько условны, ибо в том же источнике в примечаниях к таблице (представленной Лозунько), указано: «В установленной Табелем срочных донесений форме именного списка на погибших, умерших, пропавших без вести и попавших в плен указание национальности павших не предусматривалось. Приведенные в таблице сведения о потерях по национальному составу получены с помощью коэффициентов пропорциональности (в процентах), которые рассчитаны на основе донесений о списочной численности военнослужащих Красной Армии по социально-демографическим признакам по состоянию на 1 января 1943, 1944 и 1945 гг.».
С другой стороны, в книге приводятся сохранившиеся в делах управления уполномоченного Совнаркома СССР по делам репатриации статданные на 1 368 849 советских военнослужащих, возвратившихся из плена. Среди них, в частности, было 48,02% русских, 28,24%, украинцев (кроме того, из 319 тыс. пленных, отпущенных в 1941-м по распоряжению германского командования, 278 тыс. были украинцами), 7,53% белорусов, 2,24% татар и т. д. Среди выживших пленных доля русских существенно меньше, чем в общей численности военнослужащих РККА, тогда как для большинства других национальностей картина противоположная. Это свидетельствует о том, что русские подвергались в плену более жестокому обращению.

Любой из обозначенных подходов в чем-то справедлив. Однако чтобы глубже понять Войну и Победу, надо ответить на вопрос: а как в годы Великой Отечественной называли свою страну те, кто в этой войне победил?

Материала для такого анализа предостаточно. Сколько в те годы было написано стихов, выдержавших испытание всеми прошедшими временами! Возьмем самую известную военную классику – поэму Александра Твардовского «Василий Теркин». Из главы «О войне»:

Грянул год, пришел черед,
Нынче мы в ответе
За Россию, за народ
И за все на свете.

От Ивана до Фомы,
Мертвые ль, живые,
Все мы вместе – это мы,
Тот народ, Россия.

А вот другая глава «По дороге на Берлин», где речь идет уже о предвкушении Победы:

...И на русского солдата
Брат француз, британец брат,
Брат поляк и все подряд
С дружбой будто виноватой,
Но сердечною глядят.

Обратим внимание: вместо более привычного «англичанин» здесь – «британец». Как и у классика английской поэзии Томаса Стернса Элиота, который в посвященном теме защите своей родины стихотворении «На оборону островов» пишет о «британских костях на дне морском». Ибо британцы – это не только англичане, но и шотландцы, валлийцы, ольстерцы... Увы, в самом известном русском переводе вопреки оригиналу «Британию» заменили «Англией», а «британский» исправили на «английский», хотя верлибр Элиота без проблем позволял соблюсти точность.

Конечно, в «Теркине» и для размера проще было поставить «британец» (едва ли автор исходил из соображений политкорректности, да тогда и слова-то такого не было). Но Твардовский – мастер версификации, и сочти он это необходимым, наверняка смог бы написать о том же, используя этноним «англичанин».

И уж совсем просто было бы (размер этому не препятствует) вместо «и на русского солдата» написать «на советского солдата». Но нет... Прилагательное «советский» в «Теркине» встречается, однако на порядок реже, чем «русский» (при оценке частоты учтены только случаи, когда «русский» можно как будто безболезненно для смысла изменить на «советский», т. е. при подсчетах исключались такие выражения, как «русский веник»). При этом топоним «Советский Союз» (или «Союз») в поэме отсутствует, тогда как «Россия» употребляется очень часто.

Теперь возьмем классическое произведение, созданное русским поэтом не русского этнического происхождения, – «Зою» Маргариты Алигер.

Артиллерии русской гремят голоса
от Балтийского моря до Черного моря...

...Ты, который встал на поле чести,
русский воин, где бы ты ни был,
пожалей о ней, как о невесте,
как о той, которую любил.

И в этой поэме о подвиге комсомолки Зои Космодемьянской, конечно, встречается слово «советский», но также заметно реже, чем «русский» и «Россия».

С другой стороны, у Анны Ахматовой в стихотворении «Победителям» читаем:

Так советская шла пехота
Прямо в желтые жерла «Берт».

Ахматова – поэт никак не официозный, и возникает соблазн заподозрить: уж не продиктовано ли частое употребление слов «Россия» и «русский» в стихах советских поэтов тех лет свыше – партийным руководством над литературой?

Что ж, обратимся к самому что ни на есть официозу (хотя бесспорно качественному с поэтической точки зрения) – «Суровой годовщине» Константина Симонова, начинающейся с обращения «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?». В этом написанном к 7 ноября 1941 г. стихотворении, где нет слова «советский», а есть лишь «Родина», поэт заверяет главнокомандующего:

Ни жертвы, ни потери, ни страданья
Народную любовь не охладят –
Лишь укрепляют дружбу испытанья
И битвы верность русскую крепят.

Сейчас создается впечатление, что Сталин, произнося после Победы свой знаменитый тост за русский народ, думал об этих строках и отчасти соглашался, отчасти спорил с их автором...

Но, разумеется, никто в годы Великой Отечественной не табуировал слово «советский». И смешно было бы думать, что партийная идеологическая машина – при всей своей жесткости – определяла, как дозировать слова «советский», «русский» и «Россия» в поэзии. Во многих прекрасных истинно патриотических стихах, написанных тогда, авторы вообще их не употребляли. Конечно, Сталин во время войны использовал русский патриотизм, но использовал-то он его потому, что чувствовал идущую снизу патриотическую стихию. При задействовании этой струны органично сливались в единый звук официально-государственное и глубинно-народное.
Так все-таки чья же «изба под Борисовом»?

И тема России мощно звучала тогда не только у признанных на тот момент поэтов, но и у тех, к кому признание пришло позднее (ко многим – после смерти), и у писавших без надежды увидеть свои стихи напечатанными.

«Я еще вернусь к тебе, Россия!» – так начинается одно из стихотворений в самодельном блокноте, найденном в 1958-м при строительных работах на месте бывшего концлагеря Заксенхаузен. Автором (это удалось установить лишь сорок лет спустя) был один из узников – житель белорусской Гомельщины Георгий Столяров.

...И с колыбели родина – Россия
Была для нас свободой и судьбой.

Эти строки принадлежат Семену Гудзенко – тогда еще не известному поэту, а бойцу лыжного отряда, воевавшему, по собственному поэтическому признанию, за то, «чтоб киевлянам запыленным из Киева писала мать».

Соученик Гудзенко по московскому Институту философии, литературы и истории (ИФЛИ) – погибший под Сталинградом харьковчанин Михаил Кульчицкий – был командиром минометного взвода. Написанные им на фронте стихи почти не сохранились, но в созданной накануне войны «поэме о России» (так в авторском подзаголовке) под названием «Самое такое» он говорит о своей родине как о России (одновременно передавая и восхищение украинским языком, и неприятие русофобии под видом украинизации).

Друг Кульчицкого Борис Слуцкий (чьи детство и юность тоже прошли в Харькове) так напишет о Михаиле через 13 лет после его гибели:

Одни верны России потому-то,
Другие же верны ей оттого-то,
А он – не думал, как и почему.
Она – его поденная работа.
Она – его хорошая минута.
Она была отечеством ему.

И что же? Будем упрекать всех перечисленных поэтов в отсутствии политкорректности, в забвении подвига всех прочих народов и республик или же снисходительно найдем эти строчкам частичное оправдание: дескать, написаны они под влиянием сильного душевного волнения – говоря судебно-медицинским языком, в состоянии аффекта, а в таких случаях и убийцам по уголовным кодексам положено снисхождение? Ведь действительно такая война легко введет в аффект не только того, кто на фронте, но и всех жителей охваченной ею страны.

Правда, процитированные строки Слуцкого подвести под это «смягчающее обстоятельство» не получится: они вышли из-под пера поэта намного позже – после окончания войны, даже после ХХ съезда. Как и его знаменитое «Я говорил от имени России», где поэт вспоминает о своем прошлом политрука.

Только нуждаются ли русские поэты в поисках таких стыдливых и постыдных, на мой взгляд, оправданий? Нуждаются ли они – и все мы – в политкорректной правке созданных ими произведений? Подумайте, что можно при подобном подходе усмотреть, например, в стихотворении Симонова (одном из самых любимых для автора) – «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...» Ведь там не просто постоянно повторяются слова «Россия» и «русский».

Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих...

...По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Конечно, Смоленская область – это Россия, и примем допущение, что видел поэт только как погибают русские, хотя это уже однобоко. Но возьмем оттуда же другие строки:

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик?

В контексте этого стихотворения и девушка, и старуха со стариком – русские. Но Борисов-то – райцентр Минской области. Да, это историческая Смоленщина, т. е. кусок бывшего российско-польского пограничья, включающий в себя и часть современной Белоруссии, однако в селах-то под Борисовом в основном живут белорусы (более 80% населения, как свидетельствуют статсправочники). Так что русские там по меньшей мере нетипичны.

Поэтому, может, надо, исправив упущения тогдашней цензуры, внести коррективу: писать про избу, скажем, «под Денисовом» (благо в Смоленской области РФ значатся четыре населенных пункта под названием Денисово – в Вяземском, Глинковском, Починковском и Смоленском районах)? И задаться вопросом: а как же тогда никто не обратился в НКВД по поводу того, что «в критический для Советской Родины час гражданин Симонов сеет межнациональную рознь и предъявляет территориальные претензии к братской БССР»? Ведь хотя в то время хватало и доносов, и необоснованной перестраховки, за которую жизнями поплатились невинные, Симонова не вызывали в ведомство Берии, чтобы выяснить на допросе: «Так все-таки чья же изба под Борисовом?».
Просто Родина

Прекрасные стихи о войне писали тогда не только русские поэты, но и поэты всех других народов СССР.

Прости меня, твоего рядового,
Самую малую часть твою.
Прости за то, что я не умер
Смертью солдата в жарком бою.

Это первая строфа стихотворения «Прости, Родина!» из «Моабитской тетради» татарина Мусы Джалиля, казненного нацистами в 1944-м. Ни в этом, ни в других его стихах военного времени понятие «Родина» не уточняется до «Советского Союза», «советской страны» и т. п. Конечно, речь идет о поэтическом переводе, но если бы эти слова были в оригинале, они в том или ином из вариантов безусловно выплыли бы – ведь идеология этому только благоприятствовала.

Так что же – будем упрекать Джалиля за то, что нет в его стихах точного названия страны, за которую он сражался? Или поймем, что такой упрек – кощунство, ибо эти строки оплачены кровью?

Между тем и в военных стихах других замечательных поэтов – Аветика Исаакяна, Галактиона Табидзе, Симона Чиковани (я просмотрел их толстые однотомники в «Библиотеке поэта») прослеживается та же логика: они пишут о войне за «Родину» или «Отчизну», но не называют формального или неформального имени страны.

А многие поэты обращаются к национальному патриотизму своих народов, особенно это касается тех, чьи республики ближе всего столкнулись с войной. «Партизаны, партизаны, белорусские сыны», – пишет Янка Купала. «Ніколи, ніколи не буде Вкраїна рабою німецьких катів», заклинает Микола Бажан в своей «Клятве». В другой «Клятве», написанной грузином Мирзой Геловани, звучит «тост за Родину, за Картли»; однако в его же стихотворении «От Мтацминды до Смоленска» есть строки

...Помнишь Днепр,
Холодный, мутный, как рассвет?
Осень листьями дороги устилала...
Был я ранен, а остался только след –
Небо Родины, как лекарь, исцеляло.

Ясно, что здесь Родина – не только Грузия. Но имени страны поэт, погибший в 1944-м при форсировании Западной Двины, не называет.

А вот для также не дожившего до победы, но погибшего не на фронте узбекского поэта Хамида Алимджана имя этой страны – Россия:

О Россия! Россия! Твой сын, а не гость я!
Ты – родная земля моя, отчий мой кров.

На мой взгляд, органичнее всего русское и интернациональное в облике героев войны соединились в строках, вынесенных в эпиграф этой статьи. Они принадлежат Перецу Маркишу и написаны в оригинале на еврейском языке идиш. Герои-панфиловцы для поэта – семья народов, которая сражается за свою страну – Россию.
Победа Империи

Кощунственно было бы противопоставлять Маркиша и Алимджана Мусе Джалилю и другим поэтам, воспевшим подвиг народа без таких слов, как «Россия» и «Советский Союз». В то же время разницу в их взгляде необходимо видеть. Ибо это помогает понять, почему мы победили.

А победили мы, в частности, и потому, что, с одной стороны, народы многонациональной страны не возмущались тем, что русские и ряд представителей нерусских народов называют Родину, за которую они сражаются, Россией. А с другой – русские и все те, для кого имя страны – «Россия», не возмущались тем, что другие народы обычно называли эту страну просто Родиной или же Советским Союзом. Впрочем, слово «Советский Союз» в поэтической лексике явно занимало позиции на втором или третьем плане.

Узники концлагерей одинаково радовались освобождению независимо от того, как именовали освободителей: и те, кто считал, что их освободила родная советская армия, и те, кто считал, что их освободила родная русская армия, и те, кто считал, что их освободила союзная русская армия.

Ведь и враги, и союзники чаще всего называли этих солдат (независимо от национальности) русскими, заметно реже – советскими. Ну а слова «российский» и «русский» в большинстве языков пишутся и звучат одинаково (Александр Довженко в дневнике военных лет пишет о «руськом» генерале Игнатьеве, хотя по правилам украинского языка надо бы называть его «російським»). Прилагательное же «российский», разумеется, употреблялось в русском языке и в военные годы, но нечасто.

Конечно, государство, победившее в Великой Отечественной войне, официально именовалось Союзом Советских Социалистических Республик, и по Конституции было федерацией во многом самостоятельных республик. Однако фактически-то СССР представлял собой переформатированный вариант Российской Империи. Переформатирование коснулось очень многого, в том числе и названия. Но не отменило имперской централизации, а напротив – усилило ее. По уровню централизации Советский Союз нельзя сравнивать с тогдашней Британской Империей, доминионы которой (Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка) сами решали, объявлять ли войну.

Как я уже отмечал месяц назад (Размышления по мотивам имперских осколков и пазлов // «2000», № 47 (535), 26.11–2.12.10), «Советский Союз гладко функционировал как единое государство не благодаря своим писаным законам, а благодаря неписаному правовому обычаю. На самом деле вся власть была сосредоточена в Политбюро ЦК КПСС, а государственные институты – как центральные, так и республиканские – лишь реализовыв.