Общественное объединение "За культурно-языковое равноправие"

"Черный Ворон" как итог вековой традиции

Нет недостатка в статьях, клеймящих последний роман Василя Шкляра как образец ксенофобии, иллюстрируя это многочисленными цитатами о «кацапах» и «жидах».

Однако попытки представить «Черного Ворона» белой вороной украинской литературы говорят о незнании авторами публикаций как этой литературы, так и масштаба проблемы, которую обнажил скандал вокруг названной книги.


Автор этих строк, не будучи поклонником данного произведения, видит в нем лишь продолжение традиции, которая до сих замалчивалась, но родилась, наверное, чуть более века назад, когда адвокат Николай Михновский в 1904 г. пытался взорвать памятник Пушкину в Харькове, а Олена Пчилка в 1908-м настаивала, чтобы юбиляру Льву Толстому не отправляли поздравительную телеграмму с 80-летием, «бо він того не вартий».
«Аби лиш не з Москвою»

Да, слова «кацапы» и «жиды» могут резать слух. Но если события романа показаны глазами петлюровского атамана, то вполне естественно, что подобный герой мыслит такими понятиями и противники представляются ему омерзительными внешне. Это может — закономерно — не нравиться, но такой взгляд историчен.

А вот можно ли назвать достоверно историчным такую трактовку образа Богдана Хмельницкого, при которой герой, размышляя, что ему делать после битвы под Берестечком, сожалеет о еврейских погромах и на чем свет стоит ругает Россию, причем русские фамилии для него — аналог «кривоногих, мордатих кацапів» из романа Шкляра:

...А прізвища! Неплюєв. Портомоїн.
Старухин. Єхинєєв. Бутурлін.

Допустим, Богдан и такое мог подумать, но вот как развертывается далее этот внутренний монолог:

Ні, Ганно, ні! Аби лиш не з Москвою.
Хай Україну чаша ця мине.
Вже краще з турком, ляхом, із Литвою,
бо ті сплюндрують, а вона ковтне.
Це чорна прірва з хижою десницею,
смурна од крові, смут своїх і свар,
готова світ накрити, як спідницею
Матрьоха накриває самовар.
Був Київ стольний. Русь була святою.
А московити — Русь уже не та.
У них і князя звали Калитою, —
така страшна захланна калита!
Дрімучий світ. Ні слова, ні науки.
Все загребуще, нарване, хмільне.
Орел — двоглавий.
Юрій — довгорукий.
Хай Україну чаша ця мине!

Пусть поэма на том и не заканчивается, однако далее автор не описывает какого-либо перелома в воззрениях героя именно в данной плоскости. Ясно, что при подобной настроенности Богдан скорей удавился бы, чем пошел на Переяславскую раду. Но реальный-то Богдан Хмельницкий пошел. И потому здесь гетман выглядит менее историчным, чем атаман Черный Ворон у Шкляра.

Однако создателя такого образа Богдана, кажется, никто (в том числе и из ярых критиков Шкляра) не упрекал громко ни в антиисторизме, ни в русофобии. Хотя уже сам автор — а не его герой — пишет о России, причем подчеркивая, что речь идет о стране как таковой, а не о каком-либо конкретном ее режиме: «Світ добре знає, що це держава небезпечна, антигуманна»

И никак не скажешь, что на эти строки не обратили внимания в силу малоизвестности их автора. Нет, творец процитированного исторического романа в стихах «Берестечко» и статьи «Гуманітарна аура нації» пользуется в широких кругах общества куда более высокой репутацией, чем Шкляр. Это Лина Костенко, которую у нас принято считать гением и совестью нации.
«Одвічний кацапський бруд» и школьная программа

Так неужели почти шевченковский лауреат Шкляр вызвал столь мощный шквал нападок лишь потому, что допустил тактическую ошибку, введя в роман такие раздражители, как описание отправления Цилей естественных надобностей, и часто употребляя слово «кацапы»?

Однако ведь и в последнем Шкляр отнюдь не оригинален, а лишь следует традиции.

Він прийшов, вошивий їх месія,
На одвічний на кацапський бруд.
Це не Русь забила, це — Росія
Задушила смородом отрут.

Это — классика: Евгений Маланюк, включенный в школьную программу. Пожалуй, крупнейший поэт первой волны украинской эмиграции; поэт большего масштаба, чем Лина Костенко. И он идет дальше Шкляра, ибо у того красноармейцы в рогатых буденовках никак не ассоциируются с русской культурой, а вот Маланюк в следующей строфе связывает «кацапський бруд» со всей традицией русской классики, приравнивая хлестаковых к их создателям:

Це — Росія хитрих хлєстакових,
Гною достоєвських і толстих,
Тьми, хороб, катівської любови,
Злоби до краси і висоти.

Процитированные строки — из стихотворения «Пам'яті поета і воїна»[1], посвященного великому русскому поэту Николаю Гумилеву. О любви к нему Маланюка и о стилистическом сходстве их творчества написано немало, хотя упомянутое произведение обычно не приводят полностью. Не упоминают и о том, что Маланюк, дабы оправдать свое отношение к Гумилеву, верит легенде о скандинавских (варяжских) предках создателя акмеизма, которые не дают зачислить Николая Степановича в этнические русские («ти варягом був...»).

_________________________
1 Цит. по: Маланюк Є. Невичерпальність. — К.: Веселка, 2001. — С. 176— 177. — (Шкільна бібліотека).

«Фашистська мужня цільність» классиков национализма и национал-коммунизма

О русской литературе и России Маланюк в стихах говорил то же, что проповедовал в своей публицистике его почитатель — классик национализма Дмитро Донцов. Последний так пытался доказать ущербность русской литературы:

«Захід знає Дон Кіхота і Фавста, Росія — босяка Горького й Іванушку Дурачка Л. Толстого, який втечею перед ворогом хоче зломити його волю. Типи, що їх ніякий Діоґен не знайде на Заході. «Лицарськість і льояльність, — пише Емерсон (Essays), — це головні прикмети англійської літератури... Характеризувати ці прикмети можна одним словом — джентельмен. Літературним типом московської літератури був натомість безумний бунтівник і бездумний раб, в обидвох випадках — хам: починаючи від приниженого і в його заголюканости ідеалізованого мужика і кінчаючи на хуліганських типах Єсєніна. Це ж він, Єсенін, казав про себе: — «Я і в песнях сваїх хуліган!» (www.ukrcenter.com).

Но разве не похожи на эти мысли Донцова следующие суждения:

«Велика російська література є, перш за все (здається, так її характеризує і Брандес), література песимістична, певніше, пасивно-песимістична. В західноєвропейському письменстві оптимізму теж не багато було, але там песимізм завжди закликав суспільство до активності, до будівництва, до «невідомих обріїв». Він, цей песимізм, не тільки стимулював до боротьби, але в ньому суспільство находило і сенс життя. Російський пасивний песимізм виховував кадри «лишніх людей», попросту кажучи, паразитів, «мечтателей», людей без «определенных занятий», «нитиків», сіреньких людей «двадцатого числа»[2]?

_________________________
2 «Люди двадцатого числа» (доревол. ирон.) — чиновники (получавшие жалованье 20-го числа каждого месяца) // Толковый словарь под ред. Д. Н. Ушакова.

Да, аналогичная донцовской идея в этой цитате звучит явно более приглаженно. Но ведь текст-то — из «полемического трактата», написанного и опубликованного уже в советской Украине в 20-е годы прошлого века. Впрочем, цензурные условия не помешали автору сказать, что дух фашизма лучше духа русской классики, и прямо поставить лозунг борьбы с русской культурой на Украине, прикрыв его коммунистической фразеологией: «Фашистська мужня цільність мусить бути ближчою нам від рідної розляпаної психіки...Соціальні процеси, що їх викликано непом, логічно ведуть до конфлікту двох культур. Українське суспільство, зміцнівши, не помириться зі своїм, фактично, коли не de jure, декретованим гегемоном — російським конкурентом. Отже, тут з порожніми фразами далеко не поїдеш. Наше завдання — попередити цей конфлікт. Іншими словами: ми мусимо негайно стати на боці активного молодого українського суспільства, що репрезентує не тільки селянина, але вже й робітника, і тим назавжди покінчити з контрреволюційною (по суті) думкою будувати на Україні російську культуру. Бо всі ці розмови про рівноправність мов є не що інше, як приховане наше бажання культивувати те, що вже не воскресне. Іншими словами, ми самі собі ставимо перешкоди в нашому соціалістичному будівництві»

Кто же автор? Крупнейший украинский прозаик 20-х — как по мнению его современников, так и по мнению нынешней критики — Микола Хвылевой[3] (www.ukrcenter.com). Его принято называть национал-коммунистом — как позже заслуженно стали называть Бориса Олийныка. Не знаю, насколько это верно в отношении Хвылевого. Фразы о социалистическом строительстве, революции и контрреволюции, как представляется, служили у него только маскировкой — без такой риторики подобные публикации в те годы были просто невозможны.

_____________________
3 По происхождению — этнический русский (настоящая фамилия Фитилев).

За фасадом советской конъюнктурности

Вряд ли без этого опыта Хвылевого можно трезво оценить и последующую украинскую литературу, в частности шестидесятничество. Сейчас в адрес Павлычко, Яворивского и других получивших известность несколько десятилетий назад литераторов нередко звучат упреки в том, что они, дескать, конъюнктурщики, прославляли КПСС и Ленина, а потом стали певцами национализма. Никак не разделяя взглядов упомянутых писателей, этот камень в них бросать не хочу. Ибо подобный подход слишком примитивен для оценки и этих авторов, и общественных процессов.

Своеобразие украинской доперестроечной ситуации заключалось в куда большем государственном вмешательстве в сферу культуры, чем в большинстве других республик. Так, в здешних театрах (не только украинских, но и русских) не ставились многие из тех пьес, которые с успехом шли в России, Грузии, в Прибалтике. Публикация стихотворного сборника (неважно — украино- или русскоязычного автора) предполагала, что он начнется с «паровоза», т. е. стихотворения «гражданского звучания» — если не о партии и Ленине, то хотя бы о советском народе (в московских издательствах с такой практикой было покончено уже к началу 60-х). Таким образом, участие в публичном литературном процессе было невозможно без того, что не только сейчас, но и тогда называли конъюнктурщиной.

А вот гражданские произведения, что писали павлычки и яворивские в последние два десятилетия, назвать конъюнктурщиной куда сложнее. Ибо, во-первых, полвека назад они пришли в литературу на сложившуюся официальную конъюнктуру, а вот нынешнюю во многом создавали сами. При этом когда в 1989-м они открыто начинали бороться за независимость Украины, было еще неизвестно, чем все это кончится. Во-вторых, сейчас любому писателю вполне возможно публиковаться безо всякого официоза. Другое дело, что если в советские времена практически все члены Союза писателей жили на литературные гонорары, то сейчас, о чем ни пиши, прожить на это куда сложнее, а для абсолютного большинства поэтов — просто невозможно.

То есть сейчас павлычки и яворивские действительно пишут о чем хотят, тогда как раньше частично писали «о чем надо». Но те строки, которые ныне ставят им в вину, сами авторы воспринимали как дань конъюнктуре, заплатив которую, они могут в легальных рамках исподволь утверждать то, что считали украинской идеей. Причем нередко — используя сугубо советские механизмы.

Так, в 50-е украинские писатели боролись против возобновления публикации и постановок произведений Михаила Булгакова. Эти их усилия не увенчались успехом. А вот выход на русском языке исторической трилогии Генрика Сенкевича отложили (более чем на 20 лет) во многом из-за того, что Максим Рыльский в письме в Гослитиздат летом 1961-го заявил, что такое издание «было бы блестящим образцом национальной нетактичности. Я бы лично воспринял его как оскорбление».

А о том, какие реально настроения существовали среди украинских писателей в 60—80-е, можно судить прежде всего по их дневникам и письмам. Возьмем Василя Симоненко, чье стихотворение «Ні, не вмерла Україна!» сейчас любят приводить как пример антинационализма — ведь он там пишет о бандеровцах, к примеру, такое:

Тоді вас люди називали псами,
Бо ви лизали німцям постоли,
Кричали «хайль» охриплими басами
І «Ще не вмерла...» голосно ревли.

Но вот опубликованное уже почти 20 лет назад письмо того же поэта будущему диссиденту Ивану Светличному от 22 сентября 1963 г.: «Нову Заяву[4] нашого уряду про китайців слухав із захопленням. Вона повністю відповідає всім нашим надіям». А каким надеждам — поясняет во вступительном слове автор публикации, друг поэта Анатоль Перепадя: «надіям на завоювання українцями самостійності внаслідок колізії між двома червоними імперіями» (Сучасність. — 1992. — № 7. — С. 107, 114.).

____________________
4 С прописной (так в оригинале).

То есть Василь Симоненко мечтал о советско-китайской войне, которая принесет независимость Украине? О ядерной войне? Но в 1963-м у Китая еще не было атомной бомбы. Наконец, при желании можно пытаться утверждать, что Перепадя фальсифицирует тогдашние мысли Симоненко, и, дескать, то заявление советского правительства так обрадовало поэта, поскольку лишь показало намерение властей и дальше идти по пути десталинизации.

Но не возводим ли мы такой логикой напраслину на ныне покойного друга поэта? Ведь в конце концов, та же украинская эмиграция чрезвычайно высоко ценила Симоненко, простив ему «Ще не вмерла» как плату за другие стихи, в частности «Курдському братові»:

Не заколисуй ненависті силу,
Тоді привітність візьмеш за девіз,
Як упаде в роззявлену могилу
Останній на планеті Шовініст.

Скажете, тут налицо не эзопов язык — ведь речь идет об иракских шовинистах (тогда курдский вопрос остро стоял именно в Ираке)?

Но вот для следующих строк никакие двойные толкования невозможны: «росіяни становлять серед міського населення України 27% (і це при 16,9%, які вони складають на всього населення республіки), або на 10,1% більше від норми, тобто живе їх у містах понад норму 4 227 769 чоловік, займаючи законне місце для українців. Отже, тільки через росіян 4 227 769 українців не мають змоги жити в українських містах»

Это не Симоненко, но его литературный побратим, еще более значительная фигура в поэзии — Василь Стус. Статья «Дещо з думок наших попередників про національне питання на Україні та про її сьогоднішнє буття» (www.madslinger.com), откуда взята цитата, написана в 1968-м, т. е. до репрессий, которым подвергся поэт, и потому эти мысли нельзя списывать на экстремальные условия, в которых он находился.
Когда полюбили Петлюру и Бандеру

Но для украинских шестидесятников классики национализма уже тогда были внутренне реабилитированы.

Режиссер Лесь Танюк, который репрессиям не подвергался и был в хороших отношениях и со стусами, и с яворивскими, в дневниковой записи, датированной 8 января 1965 г., сетует, что Борис Чичибабин, несмотря на всю свою неофициальность, воспринимает Петлюру как бандита и недоучку и не хочет в том даже засомневаться, отрезав: «Только не говорите мне о Петлюре!».

«Два сліпі гострі кути, куди тичуть носом кожного надміру допитливого: Петлюра і Бандера... Що там, за цими дверима, «справжнього інтелігента» не цікавить... Є напрямки, на яких він не піддає сумнівові своє мислення», — сожалеет Лесь Степанович (Танюк Л. Лінія життя (з щоденників). — Т. 1. — Х.: Фоліо, 2004. — С. 46—47).

«Як на мене, Петлюра — геніальний чоловік, але разом з Винниченком піддався соціал-демократії... Демократизм йому і відплатив», — записывает он 18 марта 1975 г. (Там же. — Т. 2. — С. 268). Современная упомянутому деятелю украинская эмиграция была преимущественно недемократической, бандеровской и мельниковской, но ее критика в СССР вызывает у автора дневников неприятие, а недемократизму находятся оправдания: «Чи не тому вдаються у політичних своїх пристрастях до крайнощів, що ця зграя ґвалтівників (т. е. власти СССР. — А. П.) розуміє тільки силу?» (Там же. — С. 196, запись от 29 декабря 1974 г.)

Настроения шестидесятничества проникали и на руководящий верх, причем не только в «оттепельное» время. Расскажу историю, которая произошла в Харьковском театре им. Шевченко в начале 80-х (еще при жизни Брежнева), где собирались ставить пьесу-сказку Александра Олеся «Ніч на полонині». Ясно, что в обкоме к этому отнеслись более чем настороженно. В Харькове в те времена и гастролерам не разрешали показывать, например, «В списках не значился» Бориса Васильева, поскольку один из персонажей (Мирра) выглядел подозрительно с точки зрения борьбы с сионизмом. А тут — произведение автора, умершего в эмиграции. В итоге вопрос «ставить или не ставить» решался на уровне киевского партаппарата. Там вполне могли бы ответить, что раз эта драматическая поэма публиковалась и в советской Украине еще в 60-е, не надо к ней придираться. Но в ЦК сказали, что Олесь был не только эмигрантом, но и антифашистом, а сын его погиб в немецком концлагере.

Теоретически заявить подобное было рискованно. Ибо сын автора пьесы был не просто поэтом, пишущим под псевдонимом Ольжич, а еще и видным деятелем ОУН(м). А сам Олесь (который, по утверждению Рыльского, под конец жизни мечтал сражаться в «русской армии», как именовал РККА[5]) сразу после 22 июня 1941 г. опубликовал следующие стихи:

Ти нас веди, досвідчений вояче.
Ми віримо, ми коримось тобі...
Тепер не ми, а ворог наш заплаче
І прокляне останній бій[6].

______________________
5 Эти слова приводятся без ссылок на их конкретных свидетелей, а сам Рыльский с Олесем тогда, естественно, не общался, поэтому не исключено, что мы имеем дело с легендой, созданной с целью обеспечить публикацию произведений поэта в УССР.

6 Эти стихи практически не были известны в современной Украине, пока их не воспроизвел В. Гайдабура в книге «Театр, захований в архівах» (К.: Мистецтво, 1998). Только автор исследования ошибочно счел приведенные строки написанными специально на вторжение Германии в СССР, тогда как на самом деле поэт использовал фрагмент из созданного на смерть Петлюры произведения «Терновий вінок», лишь переадресовав Гитлеру строки, обращенные к лидеру Директории.

Но сотрудник ЦК КПУ, защитивший Олеся, мог не опасаться жалобы в ЦК КПСС, поскольку верно рассчитывал, что бдительность в Харьковском обкоме сочетается с дуболомностью и украинской литературы там не знают. Допускаю, что он радостно потирал руки, думая о том, как — пускай не называя по имени, — возвращает в публичный оборот фигуру Олега Ольжича.


Логика и арифметика Бориса Олийныка.